ВОЛГОГРАДСКАЯ ОБЛАСТНАЯ УНИВЕРСАЛЬНАЯ
НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ИМ. М. ГОРЬКОГО
Изменение графика работы!
Уважаемые пользователи!

С 1 мая 2021 года изменился график работы:
Режим работы в «зимнее» время
(с 01 сентября по 30 июня):

Пн. - выходной
Вт. - пт. - 10.00 – 20.00
Сб. - вс. - 10.00 – 18.00
Последний вторник каждого месяца – санитарный день

Режим работы в летнее время
(с 01 июля по 31 августа):

Пн. 10.00 – 18.00
Вт. - пт. 10.00 – 19.00
Сб. 10.00 – 18.00
Вс. - выходной
Последний вторник каждого месяца – санитарный день
Поиск
Поиск в электронных каталогах
Изменение графика работы
Уважаемые читатели!
В период с 27 марта по 08 июля 2021 года будет временно приостановлено обслуживание пользователей в следующих подразделениях>>
Книги на дом!
Акция Акция "Мобильный абонемент" для жителей Центрального района (65+)! 
Достаточно подать заявку по телефону или заполнить форму на сайте!
Подробнее>>
Электронные услуги
Форма обратной связи
Остались вопросы?
Задайте их нам!

Театральный ресурс
Форма входа
Логин
Пароль

Форма регистрации
Забыли пароль?
Оценка качества
ВНИМАНИЕ
Противодействие коррупции >>

Обратная связь для сообщений о фактах коррупции>>

Яндекс.Метрика
«Дешевые книги – это некультурность. Книги и должны быть дороги. Это не водка». К 165-летию со дня рождения Василия Розанова
Рубрика "Хронограф"
Розанов«Безо всякого намерения быть остроумным, поэт Блок невольно сострил; и верно оттого, что самое дело, о котором он пишет, заключает остроумие внутри себя, остроумно само по себе… В статье с приглашающим заглавием: "Мережковский", он пишет: "Открыв или перелистав его книги, можно прийти в смятение, в ужас, даже – в негодование. "Бог, Бог, Бог, Христос, Христос, Христос", – положительно, нет страницы без этих Имён, именно Имён, не с большой, а с огромной, что она всё заслоняет, на всё бросает крестообразную тень, точно вывеска "Какао" или "Угрин" на Загородном, и без неё мёртвом поле, над холодными волнами Финского залива, без неё мёртвого".
Подвернулось же сравнение поэту и другу… Именно, как "Какао" и "Угрин" тычутся вам в глаза, когда вы подъезжаете к городу отнюдь не затем, чтобы напиться там какао, а за чем-то нужным, дельным, важным, наконец, тревожным, и оно никому не нужно, кроме торгующего ими, – так точно и Мережковский поступает с религиею, страшно её понижая, страшно от неё отталкивая. Своим невольно удачным сравнением (дело за себя говорит) Блок чрезвычайно много разъяснил и сделал почти излишним тот комментарий, о каком просит поднявшееся вкруг Мережковского недоумение. Именно, как "Угрин", "Какао", "Угрин", "Какао", чередуются священные имена… Гадко, невыносимо.
Забыл он древнее: "имени Господа Бога твоего не произноси всуе"… Забыл и другое: что страшное Имя никогда даже и не писалось народом, знавшим вкус в этих вещах. Позволяю употребить грубое слово: "вкус". Да, есть вкус и к религии, к религиозным вещам; не эстетический вкус, а другой, высший и соответственный. Можно быть глубоко безвкусным человеком в религии, хлопоча вечно о религии, не спуская её с языка. Ведь не таковы ли ханжи и все ханжество? На совершенно противоположном полюсе с ханжеством, в другом совершенно роде, но Мережковский есть также религиозно-безвкусный человек, и, придя к этой мысли, начинаешь почти всё разгадывать в нём.
Да… Буквы огромные, слова всегда громкие: но кроме слов, букв, видности – и нет ничего.
Бог – в тайне. Разве не сказано было сто раз, что Он – в тайне? Между тем Мережковский вечно тащит Его к свету, именно как вот рекламы – напоказ, на вывеску, чтобы все читали, видели, знали, помнили, как таблицу умножения или как ученик высекшую его розгу. Что за дикие усилия! "Бог в тайне": иначе Его нельзя. Не наблюдали ли вы, что во всём мире разлита эта нежная и глубокая застенчивость, стыдливость, утаивание себя, – что уходит, как в средоточие их всех, в "неизречённые тайны Божия" и, наконец, в существо "Неисповедимого Лица"? От этого все глубокие вещи мира не выпячиваются, а затеняются, куда-то уходят от глаза, не указывают на себя, не говорят о себе. По этим качествам мы даже оцениваем достоинство человека. Но это – качество не моральное, а космологическое, хотя оно простирается и в мораль, властвуя над нею. Мне прямо не хотелось бы жить в таком плоском мире, где вещи были бы лишены этой главной прелести своей, что они не хотят быть видимы, что они вечно уходят, скрываются. Это во всей природе. Брильянты и все драгоценные вещи глубоко скрыты внутри каменной твердыни гор, и без науки, без искусства, без труда, работы – недостижимы, как фараоны, уснувшие в пирамидах. Вот пример этой тайны мира: она начинается в камнях, а оканчивается в человеке, который творит поэзию и мудрость в глубоком уединении, в одиночестве, точно спрятавшись, никогда не на глазах другого, хотя бы самого близкого человека: "Нужно быть одному", – тогда выходит святое, лучезарное, чистое, целомудренное! Но в человеке это ещё не кончено: есть Бог, которого "нигде же никто видел", как говорится в книгах. Бог как бы впитал в себя всю мировую застенчивость и ушёл в окончательную непроницаемость. Вспомним закон устроения Святого Святых, где было Его присутствие. Вечная тьма там. Никому нельзя входить. Вот – закон. Да, "закон Божий" – застенчивость. Без неё тошно жить, без неё невозможно жить. Цена человека сохраняется, пока он "не потерял стыд", т. е. вот затененности поступков и лица, скромности, вуалированности всего около себя и в себе… Как будто всё скрыто под вуалью: ест, действует, но – невидимо. Это и в быте, это и в лице. "Падение" начинается с "наглости", со сбрасывания одежд – не физических, а вот этих бытовых, личных, психологических…
Что же такое делает Мережковский со своими вывесочными криками? Он как бы арестует Бога и требует от Него отречения от извечной сущности Его – скрытности, тайны… Не безнаказанно г-н Мережковский столько времени возился с "белыми дьяволицами" (в романе "Леонардо-да-Винчи") да с Юлианом Отверженным. Конечно, он теперь совсем на других путях. Но приём мысли, но испорченность привычек осталась, и он как бы просит Бога "раздеться и показаться". Так выходит. Иначе нельзя понять его "Угри-Какао-Бог". Соглашаюсь, что это безвинно, ненароком, "так вышло", но признаю, что всё-таки отвратительно и несносно.
Кто не знает особенным таинственным постижением ночи – не может постигнуть или приблизиться к постижению и существа Божия. И кто, как бы вкогтившись глазом в звездную глубь, не забывал вовсе о земле, до недоверия к её существованию, – тот не знает ни молитв, ни алтарей, сколько бы ни стоял перед медными алтарями. Это уже почувствовали греки, у которых "элевсинские таинства" происходили ночью; те таинства, в которых что-то, доселе неизвестное, открывалось во Боге. С таким же инстинктом у нас все службы церковные приноровлены не ко дню: поздняя обедня – в снисхождение лености богатых верующих. Но настоящая обедня – рано утром; заутреня, и всенощная – или до света, или после света. Все подобно тому ландышу, который у Лермонтова "из-под куста таинственно кивает головой"… У ночи совсем другая душа, чем у дня, у которого душа суетная, мелочная, заботливая, трезвая, позитивная. Огюст Конт родился днём и сам будто никогда не видел ночи. Точно так вот и наш ученый и всеначитанный Д. С. Мережковский точно родился днём и закрывает глаза к вечеру, а открывает их, когда уже совсем рассвело. К числу магически-позитивных особенностей его относится то, что неодолимая дремота одолевает его в 11 1/2 час. ночи; и в 12, когда начинаются "чудеса", – он непременно спит, как младенец. Такого трезвого и аккуратного писателя я ещё не встречал. Несмотря на вражду к позитивизму, чисто словесную, на вражду как пьяницы к погубившему его вину, он на самом деле весь позитивен, трезв, не опьянён, не задурманен, не заражён никакими чарами. Темноты в его книгах много, но это просто путаница мысли. В его книгах нет ночи, а от этого нет и тайны Божией. Сумрака много, но это просто – чердак, куда не пробивается дневной свет от плохого устройства, а не оттого, чтобы чердак имел какое-нибудь родство с ночью. И уж если сделать экскурсию к давно-прошлому Мережковского, – то на этом чердаке и всегда-то водились одни мыши, а отнюдь не "интересные" демоны.
Всё это страшно грустно. Он так много читал… Так много учился, знает… Всё обещало в дальнейшем хотя и трезвую, позитивную, немного мещанскую работу, однако отличного ученого. На Руси их так мало! Никто не умеет так хорошо сопоставлять и критиковать идеи; таким верным глазом оценивать недостаточность какой-нибудь идеи для того-то и того-то или способность идеи к тому-то и тому-то; так разбирать источники идей; исходные пункты грядущих умственных и нравственных переворотов. Я говорю, может быть, не ясно, но в подробностях знаю и видел эту превосходную способность Мережковского. Но он – не пророк, именно не пророк. Он учёный, мыслитель, писатель, и только».

(Василий Розанов, «Трагическое остроумие»)

«Моя душа сплетена из грязи, нежности и грусти», – сказал однажды Розанов – человек, искренне полагавший, что «на предмет надо иметь 1000 точек зрения». Возможно, именно поэтому творческое наследие Розанова крайне противоречиво, а спорам о месте этого мыслителя в истории русской религиозной философии не видно конца…

В этом году, 2 мая, исполняется 165 лет со дня рождения Василия Васильевича Розанова - религиозного философа, литературного критика и публициста.

«…Павлик-фармацевт поднял все свои брови на меня и стал пучеглазым, как в годы юности. Он продолжал вслед за мной:
– А Василий Розанов сказал: “У каждого в жизни есть своя Страстная Неделя”. Вот и у тебя.
– Вот и у меня, да, да, Павлик, у меня теперь Страстная Неделя, и на ней семь Страстных Пятниц! Как славно! Кто такой, этот Розанов?
Павлик ничего не ответил, он смешивал яды и химикалии и думал о чем-то заветном.
– О чем заветном ты думаешь? – спросил я его; он и на это ничего не ответил, он продолжал думать о заветном. Я взбесился и вскочил с пуфика.

3. Через полчаса, прощаясь с ним в дверях, я сжимал под мышкой три тома Василия Розанова и вбивал бумажную пробку в бутыль с цикутой.
– Реакционер он, конечно, закоренелый?
– Еще бы!
– И ничего более оголтелого нет?
– Нет ничего более оголтелого.
– Более махрового, более одиозного – тоже нет?
– Махровее и одиознее некуда.
– Прелесть какая. Мракобес?
– "От мозга до костей", – как говорят девочки.
– И сгубил свою жизнь во имя религиозных химер?
– Сгубил. Царствие ему небесное.
– Душка. Черносотенством, конечно, баловался, погромы и все такое?.. – В какой-то степени – да.
– Волшебный человек! Как только у него хватило желчи, и нервов, и досуга? И ни одной мысли за всю жизнь?
– Одни измышления. И то лишь исключительно злопыхательского толка.
– И всю жизнь, и после жизни – никакой известности?
– Никакой известности. Одна небезызвестность».

(Венедикт Ерофеев, «Василий Розанов глазами эксцентрика»)

Василий Розанов родился в городе Ветлуга Костромской губернии в многодетной семье. После смерти отца семья перебралась на родину матери, в Кострому. С 1868 по 1870 год Розанов учился в Костромской гимназии. Рано потеряв родителей, воспитывался старшим братом Николаем. В 1870 году переехал с братьями в Симбирск, где Николай некоторое время преподавал в гимназии. Сам Розанов позже вспоминал:

«Нет сомнения, что я совершенно погиб бы, не "подбери" меня старший брат Николай, к этому времени закончивший Казанский университет. Он дал мне все средства образования и, словом, был отцом». А жена старшего брата Александра Степановна Троицкая, дочь нижегородского учителя, заменила ему мать.

В Симбирске Розанов проучился два года, а в 1872 году переехал в Нижний Новгород. Здесь в 1878 году он окончил гимназию и в том же году поступил на историко-филологический факультет Императорского Московского университета. По собственному признанию, Розанов «стал в университете любителем истории, археологии, любителем "прежнего"; сделался консерватором». За время учёбы написал несколько научных студенческих работ: историческую – «Карл V, его личность и отношение к главным вопросам времени», получившую высшую оценку профессора В. И. Герье; по логике – «Основание поведения», за которую получил премию Н. В. Исакова. На четвёртом курсе был удостоен стипендии имени А. С. Хомякова. 

В 1880 году 24-летний Василий Розанов женился на 40-летней А. П. Сусловой, которая в 1861–1866 годах состояла в близких отношениях с Ф. М. Достоевским.

«–Да, да, я слышал (“Погоди, Павлик, я сейчас иду”), я слышал еще в ранней юности от нашей наставницы Софии Соломоновны Гордо: об этой ватаге ренегатов, об этом гнусном комплоте: Николай Греч, Николай Бердяев, Михаил Катков, Константин Победоносцев, "простер совиные крыла", Лев Шестов, Дмитрий Мережковский, Фаддей Булгарин, "не та беда, что ты поляк", Константин Леонтьев, Алексей Суворин, Виктор Буренин, "по Невскому бежит собака", Сергей Булгаков и еще целая куча мародеров. Об этом созвездии обскурантов, излучающем темный и пагубный свет, Павлик, я уже слышал от моей наставницы Софии Соломоновны Гордо. Я имею понятие об этой банде.
– Славная женщина, София Соломоновна Гордо, относительно "банды" я не спорю. Это привычно и не оскорбляет слуха, не уроки, не бутыль с цикутой, а вот “созвездие” оскорбляет слух, и никудышно, и неточно, и Иоганн Кеплер сказал: "Всякое созвездие ни больше ни меньше как случайная компания звезд, ничего общего не имеющих ни по строению, ни по значению, ни по размерам, ни по досягаемости".
– Ну, это я, допустим, тоже знаю, я слышал об этом от нашей классной наставницы Белы Борисовны Савнер, женщины с дивным... ("Погоди, Павлик, я сейчас иду"). Значит, по-твоему, чиновник Василий Розанов перещеголял их всех своим душегубством, обскакал и заткнул за пояс?
– Решительно всех.
– И переплюнул?
– И переплюнул.
– Людоед. А как он все-таки умер? Как умер этот кровопийца? В двух словах, и я ухожу.
– Умер, как следует. Обратился в истинную веру часа за полтора до кончины. Успел исповедаться и принять причастие. Ты слишком досконален, паразит, спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я раскланялся, поблагодарил за цикуту и книжки, еще три раза дернулся и вышел вон».

(Венедикт Ерофеев, «Василий Розанов глазами эксцентрика»)

Окончив университет в 1882 году, Розанов отказался держать экзамен на степень магистра, решив заниматься свободным творчеством. В 1882–1893 годах преподавал в гимназиях разных городов. Будучи учителем географии в Ельце, вступив в конфликт с учеником Михаилом Пришвиным, что в итоге привело к отчислению будущего писателя из гимназии «за дерзость учителю» с «волчьим билетом».
Первая книга Василия Розанова «О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки как цельного знания» (1886) представляла собой один из вариантов гегельянского обоснования науки, но успеха не имела. 

В том же году Суслова покинула Розанова, отказавшись, - и отказывалась затем ещё на протяжении двадцати лет, - пойти на официальный развод.

Большую известность получил литературно-философский этюд Розанова «Легенда о великом инквизиторе Ф. М. Достоевского» (1891), положивший начало последующему истолкованию Ф. М. Достоевского как религиозного мыслителя у Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова и других мыслителей. Позднее Розанов сблизился с писателем как участник религиозно-философских собраний (1901–1903). В 1900 году Мережковский, Минский, Гиппиус и Розанов основывают религиозно-философское общество. Позднее он порвал с этим обществом. С конца 1890-х годов Розанов стал известным журналистом позднеславянофильского толка, работал в журналах «Русский вестник» и «Русское обозрение», публиковался в газете «Новое время».

В 1891 году Розанов тайно обвенчался с Варварой Дмитриевной Бутягиной, вдовой священника, учителя Елецкой гимназии.

Будучи преподавателем Елецкой гимназии, Розанов со своим другом Первовым сделали первый в России перевод с греческого «Метафизики» Аристотеля.

Всестороннюю критику утилитаризма Розанов дал в статье «Цель человеческой жизни», эстетические воззрения изложил в книге «Красота в природе и ее смысл».

О революции 1905–1907 годов в журнал «Новое время» Розанов писал как монархист и черносотенец, а в другие издания – как народник или социал-демократ. «Розанов и строгий богослов, и опасный еретик, бунтовщик, разрушитель религии. Розанов и крайний революционер, консерватор, и крайний радикал. Розанов и антисемит, и филосемит. Розанов и благочестивый христианин, церковник, и в то же время богоборец, осмелившийся поднять голос против Самого Христа. Розанов и высоконравственный семьянин, и развратитель, циник, имморалист. В Розанове находили даже что-то извращённое, патологическое, демоническое, мефистофельское, тёмное… Называли его «мелким бесом» русской земли и русской словесности», – писал Андрей Синявский, размышляя о феномене Розанова. Но 1917 год философ воспринял однозначно – как катастрофу и трагическое завершение русской истории. «Революция имеет два измерения – длину и ширину, но не имеет третьего – глубины. И вот поэтому качеству она никогда не будет иметь спелого, вкусного плода; никогда не «завершится… В революции нет радости. И не будет», писал философ.

«4. Сначала отхлебнуть цикуты и потом почитать? Или сначала почитать, а потом отхлебнуть цикуты? Нет, сначала все-таки почитать, а потом отхлебнуть. Я развернул наугад и начал с середины (так всегда начинают, если имеют в руках чтиво высокой пробы). И вот что это была за середина:
"Книга должна быть дорогой, и первое свидетельство любви к ней – готовность ее купить. Книгу не надо "давать читать". Книга, которую "давали читать", – развратница. Она нечто потеряла от духа своего и чистоты своей. Читальни и публичные библиотеки – суть публичные места, развращающие народ, как и дома терпимости”.
Вот ведь сволочь какая. Впрочем, нет, через несколько страниц, где уже речь шла не о развратницах книгах, а просто о развратницах:
"Можно дозволить очищенный вид проституции для "вдовствующих замужних", то есть для разряда женщин, которые не способны к единобрачию, не способны к правде, высоте и крепости единобрачия".
Следом началась забавная галиматья о совместимости христианских принципов с "развратными ложеснами" и о том, что христианство, если только оно желает устоять в соперничестве с иудаизмом, должно хотя бы отчасти стать фаллическим. Голова моя стала набухать чем-то нехорошим, я встал и просверлил по дыре в каждой из четырех стен, для сквозняков. И потом повалился на канапе и продолжал: "Бог мой, Вечность моя, отчего Ты дал столько печали мне?" "Томится моя душа. Томится страшным томлением. Утро мое без света. Ночь моя без сна". У обскуранта – и вдруг томится душа? "Есть ли жалость в мире? Красота – да, смысл – да. Но жалость?" "Звезды жалеют ли? Мать жалеет, и да будет она выше звезд". "Грубы люди, ужасающе грубы – и даже поэтому одному, или главным образом поэтому – и боль в жизни, столько боли”. “О, как мои слабые нервы выдерживают такую гигантскую долю раздражения!"
(Нет, с этим "душегубом" очень даже есть о чем говорить, мне давно не попадалось существо, с которым до такой степени было бы "о чем говорить".)
"Только горе открывает нам великое и святое". "Боль, всепредметная, беспричинная и почти непрерывная. Мне кажется, с болью я родился. Состояние – иногда до того тяжело, что еще бы утяжелить – и уже нельзя жить, "состав не выдержит". "Я не хочу истины, я хочу покоя". "О, мои грустные опыты! И зачем я захотел все знать?"
"Я только смеюсь или плачу. Размышляю ли я в собственном смысле? Никогда". "Грусть – моя вечная гостья". "Смех не может никого убить, смех придавить только может". "Терпение одолевает всякий смех". "Смеяться – вообще недостойная вещь, низшая категория человеческой души. Смех от Калибека, а не от Ариэля”.
"Он плакал. И только слезам он открыт. Кто никогда не плачет, никогда не увидит Христа". "Христос – это слезы человечества". "Боже вечный, стой около меня, никогда от меня не отходи".
(Вот-вот! Маресьев и Кеплер, Аристотель и Боткин говорили совсем не то, а этот говорит то самое. Коллежский советник Василий Розанов, пишущий сочинения, Шопенгауэр и София Гордо, Хафиз и Миклухо-Маклай несли унылую дичь, и душа восставала, а здесь душа не восстает. И не восстанет теперь, с чем бы она ни имела дела – с парадоксом или прописью.)
"Русское хвастовство и русская лень, собравшиеся перевернуть мир, – вот революция". "Она имеет два измерения – длину и ширину, но не имеет третьего – глубины". "Революция – когда человек преобразуется в свинью, бьет посуду, гадит хлев, зажигает дом". "Самолюбие и злоба – из этого смешана вся революция”.

(Венедикт Ерофеев, «Василий Розанов глазами эксцентрика»)

В сентябре 1917 года Розановы переехали из голодного Петрограда в Сергиев Посад. Последние годы перед смертью Розанов откровенно нищенствовал, голодал, в конце 1918 года обратился со страниц своего знаменитого «Апокалипсиса» с трагической просьбой (И это не смотря на то, что его «Апокалипсис нашего времени» публиковался невероятным по тому времени двухтысячным тиражом в большевистской России с ноября 1917 по октябрь 1918 (десять выпусков):

«К читателю, если он друг. – В этот страшный, потрясающий год, от многих лиц, и знакомых, и вовсе неизвестных мне, я получил, по какой-то догадке сердца, помощь и денежную, и съестными продуктами. И не могу скрыть, что без таковой помощи я не мог бы, не сумел бы перебыть этот год. … За помощь – великая благодарность; и слёзы не раз увлажняли глаза и душу. … Кто-то помнит, кто-то думает, кто-то догадался. … Устал. Не могу. 2–3 горсти муки, 2–3 горсти крупы, пять круто испечённых яиц может часто спасти день мой. … Сохрани, читатель, своего писателя, и что-то завершающее мне брезжится в последних днях моей жизни. В. Р. Сергиев Посад, Московск. губ., Красюковка, Полевая ул., дом свящ. Беляева».

Отец Павел Флоренский, очевидец последних дней и часов мучительно умиравшего Розанова, проницательно заметил: «…Если бы его приютил какой-либо монастырь, давал бы ему вволю махорки, сливок, сахару и пр., и пр., и, главное, щедро топил бы печи, то, я уверяю, Василий Васильевич с детской наивностью стал бы восхвалять не этот монастырь, а… все монастыри вообще, их доброту, их человечность, христианский аскетизм и т.д. И воистину, он воспел бы христианству гимн, какого не слыхивали по проникновенности лирики… Но вот, приехал В. В. в Посад. Его монастырь даже не заметил… Нахолодавшись и наголодавшись, не умея распорядиться ни деньгами, ни провизией, ни временем, этот зверек-хорек, что ли, или куничка, или ласка, душащая кур, но мнящая себя львом или тигром, все свои бедствия отнес к вине Лавры, Церкви, христианства и т.д., включительно до Иисуса Христа».

Василий Розанов скончался 5 февраля 1919 года и был похоронен с северной стороны храма Гефсиманского Черниговского скита в Сергиевом Посаде.

«Я считаю В. В. гениальным человеком, замечательнейшим мыслителем, в мыслях его много совершенно чуждого, а – порою – даже враждебного моей душе, и – с этим вместе – он любимейший писатель мой», – отозвался о Василии Розанове «Буревестник революции и глава пролетарских писателей Максим Горький.

«…И о декабристах, о моих возлюбленных декабристах:
"И пишут, пишут историю этой буффонады. И мемуары, и всякие павлиньи перья. И Некрасов с "Русскими женщинами".
И о Николае Чернышевском (о том, кто призван был, страдалец, "царям напомнить о Христе"):
"Понимаете ли вы, что цивилизация – это не Боклишко с Дарвинишком, не Спенсеришко в двадцати томах, не ваш Николай Гаврилович, все эти лапти и онучи русского просвещения, которым всем давно надо дать под зад?" "Понимаете ли вы отсюда, что Спенсеришку-то надо было драть за уши, а Николаю Гавриловичу дать по морде, как навонявшему в комнате конюху? Что никаких с ними разговоров нельзя было водить? Что просто следовало вывести за руку, как из-за стола выводят господ, которые, вместо того чтобы кушать, начинают вонять”. (Как это может страдалец – вонять?) И о графе Толстом:
“В особенности не люблю Толстого и Соловьева. Не люблю их мысли, не люблю их жизни, не люблю самой души. Последняя собака, раздавленная трамваем, вызывает большее движение души, чем их "философия и публицистика". Эта "раздавленная собака", пожалуй, кое-что объясняет. В них (в Толстом и Соловьеве) не было абсолютно никакой "раздавленности", напротив, сами они весьма и весьма давили”.
И о Максиме Горьком (по-моему, все-таки о Максиме Горьком):
"Все что-то где-то ловит, в какой-то мутной водице, какую-то самолюбивую рыбку. Но больше срывается, и насадка плохая, и крючок туп. Но не унывает. И опять закидывает".
И об "основателе политического пустозвонства в России" Александре Герцене.
"За всю его жизнь – ни одного натурального и высокого помысла – только бы накопить денежку или прочитать кому-нибудь рацею. Он, будучи гимназистом, матери в письмах диктовал рацеи. И все его душевные движения – без всякой страсти, медленные и тягучие. Словно гад ползет".
Вот на этом ползучем гаде я уснул на рассвете, в обнимку с моим ретроградом. Вначале уснула духовная сторона моего существа, следом за ней и бренная тоже уснула». …
9. Короче, так. Этот гнусный, ядовитый старикашка, он – нет, он не дал мне полного снадобья от нравственных немощей, – но спас мне честь и дыхание (ни больше ни меньше – честь и дыхание).
Все тридцать шесть его сочинений, от самых пухлых до самых крохотных, вонзились мне в душу и теперь торчали в ней, как торчат три дюжины стрел в пузе святого Себастьяна».

(Венедикт Ерофеев, «Василий Розанов глазами эксцентрика»).

При подготовке публикации использованы материалы ВОУНБ им. М. Горького


Комментарии:

Чтобы отправить комментарий
Зарегистрируйтесь или Авторизируйтесь

© Волгоградская областная универсальная научная библиотека им. М. Горького
При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт ВОУНБ им. М. Горького (www.vounb.volgograd.ru) обязательна