Коммунальные квартиры – одно из массовых явлений в истории быта и повседневности, если брать историческую науку. В России и многих странах постсоветского пространства они оставили неизгладимый след на людях, прошедших через такой серьёзный жизненный опыт. Ведь на первый взгляд это кажется чем-то простым и лёгким, но в восприятии представителей старшего поколения, которые в своём большинстве прошли через лишения, по нашим современным меркам трудно представить, каково это: делить обычные бытовые вещи между разными незнакомыми людьми.
В предыдущей части мы проследили историю появления и развития коммунальных квартир: от их прообразов до становления в советский период. Теперь обратимся к другому аспекту этого феномена: рассмотрим коммунальную квартиру как культурное явление и оценим её современный облик. За десятилетия существования коммуналки не просто служили формой жилья, они сформировали особый тип взаимодействия между людьми, оставили след в искусстве и массовой культуре, а в отдельных городах, прежде всего в Петербурге, продолжают существовать и сегодня: где-то как жилые помещения, где-то, как музеи, сохраняющие память об эпохе. Этот опыт, полный противоречий и нюансов, по-прежнему влияет на наше восприятие быта и соседства, напоминая, как тесно переплетаются частная жизнь и исторический контекст.
Как мы уже отмечали, система коммунального жилья, оформившаяся в начале 1930-х годов, просуществовала до распада СССР в 1991 году. После постановлений середины 1950-х – начала 1960-х годов и масштабного жилищного строительства (в т. ч. панельных домов) количество коммуналок стало сокращаться, прежде всего, в столицах и крупных городах. Жилищный вопрос планировали решить в два этапа: первый (10-12 лет) предусматривал обеспечить каждого жилплощадью не менее 9 кв. м, перейти к посемейному заселению и переселить людей из ветхого жилья, строя для одиноких и малосемейных дома гостиничного типа; второй (до начала 1980-х) – увеличить норму до 15 кв. м на человека и предоставить отдельные квартиры всем семьям (без жилья могли остаться только одинокие граждане). Важный поворот произошёл в период семилетнего плана (1959-1965): при планировании впервые учитывали не только метраж, но и количество квартир с учётом площади на человека.
Если полностью погружаться в культурный феномен, то стоит отметить, что коммунальная квартира выступила своеобразной кузницей характеров: через её школу прошли многие артисты, писатели, политики, спортсмены и учёные. Тесное пространство, общие правила, необходимость договариваться – всё это закалило их, развило смекалку и интуицию. И сегодня, глядя на этих людей, мы отчасти видим отпечаток той уникальной среды, в которой они формировались. Получение общественного признания и славы не всегда означало немедленное улучшение жилищных условий: многие продолжали проживать в коммунальных квартирах до тех пор, пока определённые жизненные обстоятельства не позволяли им обзавестись отдельным жильём. Например, знаменитые советские и российские актёры Михаил Сергеевич Боярский и Алиса Бруновна Фрейндлих всё своё детство и юность провели в коммунальных квартирах центра Ленинграда. Художник Илья Сергеевич Глазунов так вспоминал о своём опыте жизни в коммунальной квартире: «Большинство обитателей коммуналки были люди преклонного возраста. Мы погрузились в атмосферу угрюмой недоброжелательности, столь характерную для коммунальных квартир. На всю жизнь я убедился в том, что коммунальные квартиры – одно из средств разложения общества на ненавидящих друг друга людей». Воспоминания о жизни в коммуналках у многих неоднозначны: люди отмечают и позитивные, и негативные моменты, причём такие оценки можно встретить в рассказах о детстве, юности и уже во взрослых воспоминаниях.
Кинематограф не обошёл стороной тему коммунальных квартир. Уже в 1918 году, на фоне Гражданской войны и в первые годы существования Советской республики, был снят фильм «Уплотнение». В его создании активное участие принял нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский: он выступил сценаристом, исполнил эпизодическую роль самого себя и фактически выполнял функции продюсера (используя современную терминологию). Картина носила агитационный характер и была призвана популяризировать идею уплотнения жилья как ответ на острый жилищный кризис.
Несмотря на некоторую «аляповатость» и простоту замысла, фильм выстраивает яркий социальный контраст. В профессорскую квартиру по правилам уплотнения вселяют слесаря с дочерью из сырого подвала, из другого мира. Постепенно пространство квартиры заполняется заводскими рабочими, и это становится толчком для духовного выбора профессора: он решает нести знания в массы и начинает читать лекции в рабочем клубе. На личном уровне мост между мирами выстраивают младший сын профессора и дочь рабочего, они влюбляются и решают пожениться. Резким контрастом выступает старший сын (бывший юнкер), с первых кадров демонстрирующий неприязнь к «новым соседям». Его путь завершается закономерным финалом: в конце фильма его арестовывают.
Массового отклика киноагитация не получила. Общество, переживающее тяготы войны, требовало не мобилизации, а релаксации. Проще говоря, люди хотели отдыхать душой, и эту потребность удовлетворяли старые, ещё дореволюционные ленты, которые и составляли основу репертуара кинопередвижек.
Следующее отражение коммуналок в кино неожиданно мы видим в голливудской сатирической комедии Эрнста Любича «Ниночка» 1939 года с одной из главных голливудских звёзд тех лет Гретой Гарбо в главной роли. Сюжет картины не фокусируется на коммуналках, однако через призму восприятия иностранцев показывает специфику советского быта. Это не откровенная «клюква», а скорее тонкая ирония, как, например, в сцене, где комната Нины Якушовой оказывается проходной, и соседи то и дело проходят через неё по своим делам, из-за чего даже серьёзные разговоры вязнут в неловких паузах, обнажая проблему отсутствия приватности. По заданию партии героиня едет в Париж, и увиденное во Франции заставляет её иначе взглянуть на свою жизнь. Даже относительно комфортные по советским меркам условия (трое в комнате) перестают быть для неё нормой, она начинает задумываться не только об общественном, но и о личном: о своём пространстве и простом человеческом счастье. Это история о том, как соприкосновение с иным миром меняет внутренние ориентиры человека.
В фильме «Гадюка» 1965 года, экранизации одноименной повести Алексея Николаевича Толстого, описывается явление, впоследствии получившее название ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) у главной героини Ольги Зотовой, вернувшейся домой после окончания Гражданской войны. Ей крайне сложно адаптироваться к мирной жизни: фронтовые привычки делают её чуждой в быту. Она не умеет следить за собой, одеваться по-женски, ей не даётся простое общение: она непрактична, замкнута и резка. Всё это вызывает острое неприятие соседей по коммуналке: они травят Ольгу, в лицо и за глаза называют «гадюкой» и всеми силами пытаются выжить её из общей квартиры.
Коммунальная квартира в фильме становится средой, которая не принимает «инаковость» главной героини. Соседи по коммуналке воспринимают Ольгу как чужеродный элемент: её фронтовые привычки, замкнутость и неумение быть «как все» вызывают у них не сочувствие, а агрессию. В результате именно в пространстве коммуналки, где личное и общественное постоянно сталкиваются, наиболее остро проявляется неспособность окружающих понять человека, пережившего войну.
Но главным отечественным фильмом о жизни в коммунальной квартире, конечно, являются «Покровские ворота» 1982 года. Фильм представляет собой своего рода художественное воспоминание о Москве второй половины 1950-х годов, запечатлевшее атмосферу того времени через образы жильцов. Его литературной основой послужила пьеса Леонида Зорина, которая с успехом шла на сцене московского «Театра на Малой Бронной». Сценарная адаптация была выполнена Михаилом Козаковым, и именно в этом формате картина получила всесоюзное признание.
Картина рассказывает о молодом аспиранте Костике Ромине, в исполнении молодого Олега Меньшикова, который приезжает учиться в Москву и поселяется у тётушки в коммунальной квартире у Покровских ворот. Это место становится для него своеобразной моделью послевоенной Москвы, где в тесноте общего жилья переплетаются судьбы, характеры и эпохи. Герой с юношеским задором и непосредственностью включается в жизнь обитателей «скворечника», наблюдая их любовные треугольники, бытовые конфликты и радости. Фильм воссоздаёт атмосферу московской коммуналки 1950-х годов, где и личное, и общественное существуют неразрывно, а ностальгическая интонация повзрослевшего рассказчика придаёт истории особую теплоту и философичность. Сам Леонид Зорин объяснял всё очень просто: в основе пьесы, а затем и фильма лежит его собственная жизнь. Драматург действительно жил в московской коммунальной квартире, приехав учиться на филологический факультет, а прототипами его героев стали реальные люди, с которыми он делил быт на протяжении многих лет. Так что в юном Костике Ромине мы, зрители, сами того не подозревая, видим самого автора.
Переходя к литературе, стоит пояснить: произведений о коммуналках и их обитателях существует огромное множество, поэтому ограничимся несколькими яркими примерами – у М.А. Булгакова, М.М. Зощенко и С.Д. Довлатова.
Главным образом коммуналки у Михаила Афанасьевича Булгакова описываются с высоты его личного опыта жизни. Судьба забросила Булгакова в московскую коммуналку в 1921 году. Вместе с женой Татьяной он обосновался в комнате квартиры № 50 на Большой Садовой, 10. Этот дом, населенный тогда пятью семьями помимо самих Булгаковых, стал для писателя испытанием на четыре года. Комната, как вспоминала Татьяна Николаевна, была светлой и хорошей, но общая обстановка в квартире удручала: холод, неработающие удобства, грязь и неизбежные ссоры с соседями. Булгаков настолько тяготился условиями жизни, что старался не посвящать знакомых в свой домашний адрес и никого не приглашал в гости. Этот знаковый адрес писатель впоследствии обессмертил в романе «Мастер и Маргарита». Именно здесь, в квартире № 50, разворачиваются события, связанные с Воландом и его свитой, а знаменитая фраза о том, что «жилищный вопрос только испортил их», становится своеобразным эпиграфом к московским сценам романа. Примечательно, что и нечистая сила в булгаковском тексте существует по тому же коммунальному принципу: каждый из свиты занимает отдельную комнату в одной квартире. Кстати, числа 13 и 50 упоминаются в рассказе «Самогонное озеро», где главный герой также живёт в квартире № 50. И в рассказе «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна» описывается его же дом на Большой Садовой.
Тема коммунального быта и жилищных споров возникает и в «Собачьем сердце». Это не главная сюжетная линия повести, но эпизод настолько выразителен, что его запомнили и читатели, и зрители знаменитой экранизации Владимира Бортко 1988 года. В один из приёмных дней к профессору Преображенскому является делегация домкома во главе с Швондером. Возмущённые тем, что профессор единолично занимает семь комнат, они требуют «уплотнения» и настоятельно советуют ему добровольно отдать две комнаты. Профессор жалуется своему высокопоставленному пациенту, угрожая отказом от операций и отъездом. Влиятельный звонок быстро ставит Швондера на место, и домком уходит ни с чем. Угроза возымела действие: Швондер и его компания ретируются ни с чем. Однако позже за обедом профессор слышит доносящееся из квартиры домкома пение хора и разражается знаменитой тирадой о том, что «разруха не в клозетах, а в головах».
Одновременно с Булгаковым, но в Петрограде, коммунальный быт довелось познать и Михаилу Зощенко. В 1921 году Зощенко поступил в литературную студию Дома искусств, где располагалось общежитие для писателей. Благодаря этому, в первой половине 1920-х годов, он получил возможность вблизи наблюдать частную жизнь и быт простых людей, что дало ему развёрнутое представление об устройстве советского коммунального быта. Он написал много рассказов на эту тему. Так, например, в рассказе «Нервные люди» описывается типичная сцена коммунального быта: на общей кухне две соседки ссорятся из-за чужой металлической мочалки. Словесная перепалка быстро перерастает в массовую драку с участием всех жильцов. В тесном помещении люди ожесточённо колотят друг друга кастрюлями и примусами, пока не вмешивается милиция. Инвалиду Гаврилычу едва не отрывают последнюю ногу, а кто-то бьёт его кастрюлей по голове. Суть рассказа в том, что люди, измотанные бытом и теснотой, срываются на пустяках, а фраза «народ очень уж нервный» становится горьким диагнозом эпохи. Главному герою рассказа «Кризис» в качестве жилья достаётся ванная комната в одной из коммунальных квартир. Выбрать что-то другое он не может: в стране с жилплощадью «трудновато», а точнее, «скуповато получается ввиду кризиса».
В рассказах Зощенко коммунальная квартира предстает как модель общества, где люди вынуждены существовать на пределе возможностей. Теснота и бытовая неустроенность порождают агрессию, а попытки отвоевать хоть клочок личного пространства оборачиваются абсурдными конфликтами. И за всем этим стоит горькая правда эпохи: «жилищный вопрос» действительно испортил людей.
Главным певцом коммунального быта по праву можно назвать Сергея Донатовича Довлатова. Он прожил в ленинградской коммуналке на улице Рубинштейна, 23, большую часть жизни: с 1944 года, когда вернулся с семьей из эвакуации, и до эмиграции в Америку в 1975 году.
Свою коммуналку Довлатов описал в романе «Наши» с характерной для него ироничной горечью: «Жили мы в отвратительной коммуналке, – писал он о квартире №34. – Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной. Обои возле телефона были испещрены рисунками – удручающая хроника коммунального подсознания». Сейчас на доме №23, где писатель прожил большую часть жизни, висит мемориальная табличка, а рядом расположен памятник. В этом же рассказе упоминается такой случай: «Она совсем не высыпалась. Целыми днями мучительно боролась за тишину. Однажды не выдержала. Повесила отчаянный лозунг на своих дверях: "Здесь отдыхает полутруп. Соблюдайте тишину!" И вдруг наступила тишина. Это было неожиданно и странно. Тихомиров бродил по коридору в носках. Хватал всех за руки и шипел: – Тихо! У Довлатовой ночует политрук! Тишина продолжалась неделю. Затем обман был раскрыт». Довлатовская коммуналка представляет собой модель советского мира в миниатюре. Писатель воспроизводит типичные сцены: кухонные разборки, войну за тишину, бесконечные звонки. В пространстве, лишенном приватности, общие коридоры и кухни становятся сценой для абсурдных диалогов и неизбежных конфликтов. Вынужденное соседство разных людей рождает особую социальную среду, где теснота и дискомфорт воспринимаются как норма. Герои Довлатова, творческие, маргинальные, странные, существуют в этой абсурдности почти уютно, находя в ней своеобразную органику.
Тема коммуналки проникла и в музыкальное искусство. Владимир Семёнович Высоцкий в «Балладе о детстве» описал своё детство, прошедшее в коммунальной квартире на 1-й Мещанской: «Все жили вровень, скромно так: система коридорная; На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Глазами маленького мальчика показана Москва военных и послевоенных лет, тяжесть быта в перенаселённой квартире. Но сквозь все лишения главным чувством остаётся радость от возвращения с фронта отца и соседей.
В 1990-е годы тема коммуналки получила неожиданное музыкальное воплощение в задорной песне группы «Дюна» под названием «Коммунальная квартира». Её герои, люди разных национальностей, возрастов и социального положения, живут на удивление дружно. В этом легко увидеть метафору всей нашей многонациональной страны, которая тоже напоминает огромную коммунальную квартиру, где мы все соседствуем друг с другом.
Подводя итоги двух частей нашего большого материала о коммунальных квартирах, можно сказать, что они давно перестали быть просто формой жилья. Они превратились в культурный феномен, который до сих пор живёт в искусстве, в старых петербургских домах и в памяти тех, кто застал эту удивительную, трудную, а порой и абсурдную школу жизни. Сегодня многие из нас живут в отдельных квартирах, но опыт коммуналки, с её тесными коридорами, кухонными разборками, бесконечными звонками в дверь и странной, почти родственной близостью к чужим людям, остался с нами навсегда. Он научил нас договариваться, терпеть, смеяться над бытом и ценить личное пространство, даже когда его почти не было. И пока стоят эти старые дома, пока в театрах играют «Покровские ворота», а на пластинках звучит Высоцкий, коммуналка будет жить не как жилищная проблема, а как часть нашей общей истории, трогательная и немного грустная, но по-своему очень тёплая.